home / news / poetry / proza /

Белона Ferne

Солнца осеннего жар

2001г.

Избранное

*  *  *
Я б Ангелом хотела быть!
Ан, нет – должна и есть, и пить,
судьбине взбалмошной служа,
ходить по лезвию ножа.
Но вот… тебя вдруг повстречав,
как будто снова жизнь начав,
не знаю, кем мне нужно стать,
чтобы тебя не потерять?!

*  *  *
Беспечно пью сентябрьское солнце!
В блаженной неге плечи обнажив,
сижу, как та царевна у оконца
себя твоею верой окружив.

И как же все пришедшее из грез
июльских опьяняющих мечтаний
сегодня мне понятней и бальзамней.
росой осенней орошенных роз

не дареных тобой. Как мне отрадно
тревоги сердца строчками гасить.
Не можешь иль не хочешь говорить…
мне и молчанье дорого стократно

*  *  *
(«ТИГР»)

Ну что, мой зверь, мы встретились! Да,да,
такая встреча людям и не снилась!
Ты посмотрел, и я, как обучилась
с твоей судьбой не все мои года!

Какое чувство взгляда и руки,
какая сила душ проникновенья!
Всегда с тобой мы были велики,
но вот вчера явилось то прозренье,

когда весь мир и даже слабый вдох,
друг в друга проникая, то рождают,
что воспевал собой всесильный Бог
на многострунном времени играя.

И вот теперь ты рядом! Ты, как я,
переполняясь слой ожиданья.
в себе и слышишь: «Верная моя,
я жду второго, сотого свиданья».

* *  *
Когда в тебе при имени моем
не будет больше пламя разгораться,
давай друг к другу просто подойдем
без жажды то разниться, то равняться.

Когда и время, и рассудок наш
войдут в свои надежнейшие русла,
давай посмотрим в прошлое не грустно,
а эту боль, сочтем за эпатаж.

Еще давай… Прости меня, я явно
все, что ты знаешь, крою за строкой.
Как мы себя повергли в непокой!
И как же в этом непокое славно!

*  *  *
Когда-нибудь придет такое время,
кто б ни был ты – вдруг вспомнишь обо мне,
как в стужу вспоминают о весне,
так в детских снах привидится Емеля.
«По щучьему веленью…» Я сейчас
волшебной силой что-то не владею!
Хотя… порой, подобно чародею,
могла бы воскресить стремленье в нас.

* * *
Дымок из трубки… говор твой размерный
сейчас бальзамней тысячи микстур…
Полнее всех известных тисетур
блуждает чувство… Так фонарь наверно
вон тот, сорвавшись вдруг, туда-сюда
качался бы… твое лицо из ночи,
как блицем вырывая… Largo... Dolche…
нежнейших звуков гаснет череда…
И слышу я тебя, как тишину…

* * *

Хочу с тобою говорить,
Стихами, прозой просто в письмах,
то врачевать, то вдруг палить
любой итог себе не мысля.

Хочу сейчас тебя обнять,
как никого не обнимала!
Хочу твоей на время стать,
когда «на веки» бы сказала.

Хочу беречь тебя, как Бог!
Хочу по ведьмичьи быть шалой,
ступить хочу за твой порог,
пусть даже если только жало

меня и ждет! Хочу свести
все несводимое в едино,
когда твое лишь, «прекрати»
ко мне доносится. Сикстинно

я на тебя смотрю. Молчи,
смотри, как эта осень льстиво,
в своем наряде из парчи,
танцует партию надрыва.

* * *
Старательно, как ревностный скопец,
холодный дождь с меня смывает радость,
шепча: «Конец, любви твоей, конец...»
Смотрю…. уходит в землю лета сладость.
Беспечность опускается с листвой
и жухнет на пылающих ладонях.
Я ей кричу: «Прекрасная, постой!»
она в ответ: «Нет, я тебя не помню…»

* * *

Когда с тобой шутливо говорю,
не думай, что не чувствую глубины.
Слова глупы, и позы не картинны,
зато душой в заоблачье парю!

А этот твой кривлявый говорок,
представь, я принимаю с той отрадой,
как мажет щеки девочка помадой,
как жал бы ты, наверное, курок

вдруг доведись… А впрочем, я о чем…
Не принимай слова уж так дополно,
хотя, все-все, что есть со смыслом - поздно,
сдувай, как с пива пену, в неответ.

* * *

Если б ты был хоть капельку решимей,
меня бы ты из этой темноты,
не гляди ни на время, ни на имя,
сорвал, как ветер рвет с дерев листы.
И ты меня понес бы! И бездумно
я б мчалась, мчалась… но, прости, прости...
такие тучи, что мечтать разумно -
это, как сеть из дождика плести.

*  *  *

Я за тобой, как девочка за ручку
ходила бы весь день туда-сюда,
превосходя любую почемучку,
не глядя на приличье и года.

И то бы знать хотела и вот это,
твоим умом бы посмотреть вокруг!
А то ведь затрудилась, как Козетта,
ради того, чтоб сгинуть, как Ликург.

* * *

Здесь для тебя моих стихов не будет!
Все-все твое – в особую тетрадь,
в которой: чувства шквал и штили буден
не станет время мной живописать.

В твои ладони, для меня как Божьи,
я где-то там любовно опущу,
как самое бесценное роскошье,
плод, что сознанья пламенем рощу.

* * *

Под рвущий сердце звук виолончели,
и мерный ритм оркестра вдалеке,
я в дикой боли падаю в пике,
трагичнее, чем тонкие бретели
сейчас бы падали с моих горячих плеч,
надрывнее, чем эта высота
и пустоты сентябрьская течь,
и вер, застывших в страхе, нагота.

* * *

Мне нравится быть иногда забытой
иль отстраненной немо, вдалеке.
Но почему – я знаю: на чеке
рука моя, а на душе – «Мы квиты!».
Мне дороги пустоты и безмолвья
рожденные порывом высших чувств,
в которых я ни мог, ни златоуст,
а что-то неоновое от корня.

* * *

Ты можешь мне открыть: в чем тяжесть дней,
в которых ты мне смотришься столь легким,
что, окажись чуть-чуть полнее легким,
взлетишь, пернатых пташек окрыльней?

Уже предвижу: скажешь, мол, тружусь,
бурлацки попевая песни счастья.
Но я ж в аранжировщики гожусь!
Монистами на бронзовых запястьях

саккомпанирую, как ты и не слыхал,
верее, не видал таких явлений.
Откройся, как ты, до меня, пахал
поля целин без жаждоутолений?

* * *
А хочешь, под тебя подстрою день?
Ложиться буду, когда все проснутся.
Ну да, так можно получить мигрень,
зато нам будет трудно разминуться.
Так говорю, а знаю же, что ты
сейчас подумал обо мне с сарказмом,
мол, что приходит в мысли людям праздным,
вообразившим, что они киты!

* * *
Уставший альпинист сказал Казбеку:
«А ты, ты не высок, ты ниже многих,
объем велик, а вот подъем отлогий,
красив ты, но доступен человеку».

Казбек взглянул на альпиниста пусто,
он в этот миг внимал речам Эльбруса.


* * *
А ты сегодня был слегка иным!
Снижение живого интереса
меня травило, как холодный дым,
звучали чувства, словно пелась месса.
Твои слова, под соло моих слов,
ложились лишь сопровожденьем. Те ли
тональности мы выбрали для снов?
Реальности ли в том идут размере?
Не знаю ничего! Отсюда страх
разрыва связи или просто срыва.
Твоей руки красноречивый взмах,
на первых метрах первого заплыва,
меня бы не спугнул. Насторожась,
мы смолки, как хотелось – не простясь.


* * *
Если б ты не был так силен, как есть –
ты б не назвался именем отваги
и слух мой тонкий в сторону сиртаки
не направлял, в желании обресть
то пониманье, ту пучину чувств,
к которым не дотянется Прокруст.
Я думаю.

* * *


Что, с новым именем жизнь словно бы нова?
Реанимируют тебя чужие роли?
Но так ли ты, как Мцыри познавал,
в чем ценность самой нестерпимой боли?
Не так здесь что-то… почему всегда
струишься ты, как черная вода?


*  *  *
Тебе бы нужно стать предельно сильным,
все оттого, что я вдруг сникла так,
как жухнет среди зноя куст ковыльный,
недвижно на безветрьи виснет флаг.


*  *  *
Вчера ты мне сказал: «На веки твой»,
но сам не понял, что ты произнес.
Ведь в этот миг я рассылала SOS,
зависнув над опасною чертой,
граничащей с уходам в те моря,
где штили убивают хуже шторма,
где всенепониманье – жизни норма,
и бесполезна летняя заря.
Где нет ни дна, ни неба, ни пространств,
что так необходимы для дыханья!
Но ты сказал, и я ушла в «Асканью»
под парусами вещих постоянств.

Авторские права защищены

Рисунок Элеоноры Манаповой www.manapova.com

home