Belona Fern

Последняя сарабанда

 ГЛАВА 7

     Чтобы извиниться за прошлую лекцию, расскажу две удивительнейшие истории, в которых невероятно угадывается то, что мы называем Божеским участием.
Мой сиятельный дедушка перед смертью дал свое последнее завещание:
- Никогда не гонись за тем, что в своей первооснове материально, поставь впереди всего духовный соблазн, особенно это важно, если будешь жить в России. Научись отказывать прихотям тела, но иди за велением души, назначив разум на роль посредника.
Так я и живу.
Бывают в жизни дни, которые помнишь до мелочей, и в моей таких очень много.
Сегодня начну с того времени, когда дано мне было встать за дирижерский пульт.
Передо мной лежала партитура «Реквиема» Моцарта. Я осмотрела оркестр – музыканты сияли! Приятно было им видеть перед собой не беспощадного властителя своего – Главного, а его молодую, пусть строгого и даже надменного вида, ученицу.
Партитуру я знала практически наизусть, так как именно на сопоставлении двух «Реквиемов» - Моцарта и Верди - Главный учил меня искусству понимания структуры оркестровой гармонии.
Наверное, чтобы сбить всеобщую умиленность, я даже для себя необычно низким голосом жестко сказала:
-  Diesire.
Музыканты удивленно перелистнули ноты.  И… когда я уронила руки, в оркестре царил дух ошалелости. Ни один человек не предполагал, что потребую столько силы и отдачи, что буду так точна и повелительна. С этой минуты ко мне прилепили ярлык «Львица». И действительно, дальше, работая всегда малословно и жестко, встав за пульт, в устремленных ко мне глазах я видела уже не любование, а некоторую затаенную затравленность и в то же время готовность к настоящей работе.
Задумываюсь: почему судьбе угодно было, чтобы дирижерскую практику я начала со столь сложной во всех отношениях музыки?
Хотя тогда случайности никакой не было, просто один академический хор взял «Реквием» Моцарта в работу, а нашему оркестру предстояло сопровождать.
Постепенно, постепенно я знакомилась с музыкантами. Моя способность быстро заучивать партитуру наизусть приводила всех в восхищение, так как уверенность дирижера, заполняя каждого, дает невероятную легкость и ведет к вершине единства исполнителей.
Особенно благоговел передо мной старый скрипач  -беловласый, высокий и очень худой мужчина лет семидесяти, на вид уже довольно слабый и даже немощный. Но, когда он поднимал скрипку, невесть откуда брались и сила, и словно молодость. Звали музыканта все только по имени – Ян. Скрипка его часто мешала мне, звуча несколько резковато. Все говорили, что эту скрипку давно пора выбросить, да Ян с ней совершенно сросся.
Это было так. Когда он шел по улице, то нес скрипку, прижав к себе, как грудного ребенка, она и завернута была так же.
С каждым днем я больше и больше начинала ощущать в себе потребность заботиться об этом слабеющем старце и, когда выяснилось, что мы живем рядом, напросилась в гости. Как удивлена была, когда вместо почему-то ожидаемого хаоса, увидела в его единственной комнате педантичную аккуратность. Узенькая односпальная кровать, большой старинный комод, просто громадное роскошное трюмо и кресло-качалка – это все, что было в комнате. На мое удивление Ян ответил, что пожилая соседка помогает ему во всем, что касается быта. Мне нравилось у него бывать, так как все сильно напоминало о моем дедушке, умершем совсем недавно.
Когда начала ложиться зима и стали часты опасные гололедицы, я заходила за Яном, и мы тихо-тихо шли к филармонии, он нес свою подругу жизни – скрипку, а я вела его и после вечерних концертов провожала уже всегда.
Ян, к счастью, никогда не болел и никогда ни на что не жаловался. Напротив, общение с ним несло ощущение духовной неувядаемости и временную энергию.
Зима миновала. Давно уже отработали мы «Реквием». Мне довелось с хором дирижировать только некоторые его части. В оркестре теперь я играла роль губки, которая впитывала каждый жест и слово Главного, его методика обучения теперь сводилась к:
- Смотри, слушай – и, если ты чего-то стоишь, научишься всему.
Как-то… стоял тихий вешний вечер, оркестр разошелся, но я осталась и часа два учила концерт Грига. Когда опустила крышку рояля и подняла глаза, увидела вдруг, что Ян все это время сидел на своем месте и слушал. Почему-то я невероятно обрадовалась, и в ответ Ян попросил сыграть что-нибудь ему.
- Сыграйте только для меня, – подчеркнул  настоятельно он.
Я порылась в своем портфеле, взяла любимую сюиту и, полистав ноты, остановилась на «Сарабанде».*
-  Можно что-нибудь мощное?
- Да-да, я именно мощное и прошу, – обрадовался Ян.
И я начала играть, играть чувственно-широко, максимально приближая звучание к органному, и вдруг... над моими густыми аккордами полилась мелодия! Скрипка Яна звучала, как голос одинокой юной Богини, нежно и отрешенно, то со всхлипами тоски, то с невероятной лаской. Звук был столь прекрасен, что я не верила своим ушам, словно это играл не старец на своей визгливой подруге, а сам Орфей на каком-то волшебном инструменте. Наверное, и я играла необычайно вдохновенно. У Яна по лицу лились слезы, а я чувствовала подкатывающий к горлу ком.
Мы смолкли. Потом долго-долго сидели, молча глядя друг на друга.
В конце концов Ян медленно поднялся, но это был уже не старик. Он подошел ко мне удивительно легкой походкой, словно был сильным молодым мужчиной, взял мою руку, поцеловал  и, пронзительно глядя в глаза, хрипловатым шепотом выдохнул:
-  Это была моя последняя сарабанда… – и  повторил уже как бы про себя: – Последняя сарабанда.
Прошло время.
Оканчивался май. Я на неделю уезжала из города, а вернувшись, почему-то сразу направилась в филармонию.
Перед зданием стояло много машин, и всюду толпились люди. У первого попавшегося знакомого я спросила:
- Что за торжество такое здесь сегодня происходит?
-  Умер Ян, – ответили еле слышно.
Мне стало не плохо, мне стало страшно до отчаянья!
Я начала пробиваться сквозь сплошную толпу во двор  дома, я просто разрывала стоящих на моем пути и, когда достигла центра, увидела высоко на постаменте гроб, укутанный цветами. Достичь его, коснуться Яна не было никакой возможности. Я стояла, смотрела и беззвучно шептала: -  Ян, Ян, Ян... Вдруг кто-то взял меня за плечи – это был Главный. Он сильно стиснул меня и повел за собой. Я шла, повинуясь, как ребенок. В какой-то комнате он намочил свой платок, обтер холодной влагой мне лицо и сказал

:- Сейчас будет прощальная панихида, и ты будешь дирижировать «Реквием» Моцарта.

   Я сразу очнулась.

Как, ведь с хором я его почти не работала!

- Ничего, оркестр у тебя готов, и этого достаточно. - Он сказал это так просто и твердо, что я молча кивнула.

     Когда мы вышли, люди уже отступили, а хор и оркестр готовы были к началу. Рядом с катафалком был сооружен высокий пульт, и Главный меня поставил на него так резко, что я не успела опомниться.
За спиной теперь у меня был Ян, а внизу - хор и оркестр.
Солнце слепило мне глаза даже через темные очки, но я сняла их, и теперь не видела ничего, кроме неба.
Главный тихо, мерно-тяжело хлопнул в ладоши, давая темп, и мои руки поплыли ввысь. И сразу за ними полилась лавина звуков нечеловеческого трагизма.
Я чувствовала, что и хор, и оркестр, и я слились в единое, бесконечно страдающее, бескрайнее по силе и времени существо. Голоса солистов звучали так скорбно и возвышенно, будто каждый сам прощался с жизнью. Мольба и отчаянье переходили в величие и силу и рушились в смятение и боль. Я же словно держала на своих руках все живое в этом мире. За спиной моей господствовала сила смерти, а я невероятной музыкой Моцарта заслоняла весь мир от ее страшной всесилы! Люди вокруг тонули в едином чувстве величия света и безысходности  утраты.
Напрасно я сейчас пытаюсь выразить словами то, что переживает человек, исполняя «Реквием» при усопшем и при огромном скоплении скорбящих, – это слову не подвластно.
Скажу лишь, что не знаю, как можно было выжить, испив этот триумф трагизма. Но и не знаю, какой смысл был бы мне жить, не переживи я всего этого.
Смутно помню, как и что происходило дальше в тот день, а на другой - я пришла на репетицию поздно. Странно опустошенно чувствовали себя все до единого музыканты, и работать было невозможно.
Скоро зал опустел. Я села за рояль и тихо-тихо начала играть ту самую «Сарабанду». Потом опустила крышку и долго сидела, закрыв глаза, спокойно, словно Ян был здесь и все вчерашнее мне только приснилось, и как-то неожиданно все внутри  меня ожило и посветлело.
Спокойно встала я, собрала ноты и направилась к двери. И вдруг остановилась, как если бы ударилась о невидимую стену. Рядом с дверью я увидела...  Из мусорной урны, полузаваленной бумагами, осыпанной пеплом и окурками, выглядывала скрипка, вернее ее головка без колков. Я похолодела, сразу поняв, что это скрипка Яна!
Не шевелясь, все смотрела и смотрела я на это страшное видение, потом вдруг заплакала в голос и выбежала из зала. Никогда в жизни не испытывала таких противоречивых чувств. Я шла по улице, открыто
плача, и дома до поздней ночи все катились и катились слезы. Как!? Жил человек, играл всю жизнь на скрипке и достойно ушел из этого мира, и достойно и величественно его проводили люди, а скрипку, эту неотделимую часть его души, ободрали и бросили в мусорный бак.
Всю ночь я не могла уснуть, а утром рано-рано помчалась в филармонию. Меня гнал страх, что вечером уборщики выбросили скрипку и я больше никогда не увижу ее.
Сонный сторож не успел открыть дверь, как я уже полетела вверх по лестнице, забежала в зал и... скрипка была там! Я почему-то встала на колени, взяла ее и любовно ладонями очистила от пепла и мусора, а губы мои шептали:
- Прости, прости нас, дорогой Ян, прости...
Потом, завернув скрипку плащом, как это делал Ян, пошла домой. Стряхнув все пылинки, протерев красным вином и персиковым маслом, я завернула скрипку, как ребенка, и легла с ней спать. Потом уже, после обеда, пошла и купила колки, струны, подставку и «одела» скрипку. Весь вечер смотрела на неё, моля прощения за то, что кто-то черствый и невежественный  страшно так с ней поступил.
Я успокаивала скрипку Яна, говоря:
- Ведь, будь иначе, тебя наверняка похоронили бы с хозяином, а так ты останешься со мной навсегда – и значит, навсегда со мной останется Ян.
Скрипка меня благодарила тем, что выглядела просто, но достойно, она словно говорила: «Если ты будешь меня хранить, я отвечу любовью, а то, что не умеешь на мне играть – не беда, это поможет избежать разочарования».
И я стала беречь старо-старую скрипку как самое сокровенное. Всегда, касаясь её ладонью, слышу лебединую песню Яна,  ту  его – «Последнюю сарабанду»

Home