Возлюбивший стихию

24 глава

 

Сегодня расскажу историю, которую, словно явное сновидение, возносит к жизни моя одарительница-память.
Я говорила, что с ранних лет меня все куда-то перевозили и перевозили, и мне нравилась такая жизнь.* Она была наполнена событиями, встречами и удивительными случайностями. Но был и отрицательный фактор: я очень мало общалась со сверстниками.
Постоянное пребывание среди взрослых взрослило и меня, причем так, что, когда я оказывалась в родительском доме, даже братик, который был старше на три года, казался мне младшим, многого не видевшим и не понимающим мальчиком.
В пятнадцать лет я была осчастливлена радостью провести два летних месяца там, где родилась,– у дедушки в Таежном Доме.
Дом этот находится далеко-далеко от городов, на окраине настоящей дремучей тайги, вернее сказать, в самом ее начале. Построен он был на пологом косогоре, идущем к яру, – такому   глубокому каньону, по дну которого очень медленно струится вода. Она там всегда тиха, словно в озере, и, как в озере же, прозрачна и темна. Наверное, это старое-старое русло притока Оби.
С нашей стороны берег реки совершенно пологий, а с противоположной – очень высокий и практически отвесный. Там, на самом верху, растут громадные деревья, делающие берег еще выше, величественнее и страшнее.
Здесь же старые деревья вырубили, когда строили наш большой дом и те несколько изб, что стояли чуть в стороне, почти у самой воды. Огромная поляна вокруг Таежного Дома являлась хорошо очищенным участком, который ограждали молодые березы, рябины и кустарник малины, но за домом, метров через двести, начиналась такая же, как и на противоположном берегу, кромешная сибирская тайга.
Дом был выстроен в классическом стиле: высокая двухэтажная средняя часть и одноэтажные боковые крылья. Стоял он на приподнятом фундаменте, поэтому окна фасадной части находились высоко над землей, а сразу под ними начинался ровный сочно-травянистый спуск к яру.
Левое крыло здания занимали спальни. Моя комната была крайней угловой и смотрела одним окном на яр, а другим на стройный лесок. В правом крыле располагались кухня, столовая, комната няни и служанки.
В центральной двухэтажной части здания, на первом этаже, находилиcь огромная гостиная и библиотека, а наверху – зал.
Тремя своими широкими окнами зал смотрел на уходящий вверх склон, над которым днем сияло солнце, а ночью чернело звездное небо.
Посредине зала стоял старинный концертный рояль со всегда поднятой крышкой и открытой клавиатурой.
Именно этот рояль и был моим тронным местом в этом таежном царстве.
Когда я не читала и не бродила вокруг дома, то сидела за роялем и играла, играла. Я так много трудилась, что, наверно, и по сей день звучит там моя музыка.
Бывали и дни, когда я с утра до вечера бродила около дома, спускалась к яру, часами смотрела на темную воду, немного общалась с людьми, которые  обитали в деревянных рубленых избах. В основном это были латыши, переселенные в Сибирь. Они ревностно берегли свою национальную культуру и язык, поэтому большинство едва-едва говорили по-русски.
В одном из домов жила девочка, которая по утрам убирала в нашем доме, такая бело-белая, очень крупная медлительница. Так вот, она, словно светлая тень, всюду ходила за мной, никогда не пытаясь заговорить. Мне хотелось подружиться с ней, посмотреть, как она живет, но случая такого не представилось.
Со временем я стала привыкать к едва ощутимому, но постоянному присутствию девочки. Иногда, уже не она, а я ходила за ней, стараясь не попадать в поле ее зрения.
Девочка, видимо, родилась и выросла здесь, потому что, в отличие от меня, в прогулках своих не ограничивалась поляной, простирающейся от таежной части до кромки воды в яре. Она часто поднималась вверх к дебрям тайги и исчезала в тени устрашающих елей.
Я шла за ней до этой пугающей границы и останавливалась, никогда не решаясь войти в темную таежную страну.
Лето было в разгаре. Стояла сухая, жаркая погода. Темная сень леса казалась спасительным оазисом, и я уже завидовала Беляне, (так я назвала про себя девочку), когда она уходила в его прохладу, оставив меня поджидать.
Да, я начала это делать. Я могла часами сидеть, даже не читая, и ждать, когда Беляна появится, и она всегда появлялась на своей узенькой тропинке. Сделав вид, что не знает о моем присутствии, она мчалась вниз и исчезала в правом крыле нашего дома.
Я, исполненная чувства радости, что Беляна благополучно вернулась, поднималась в зал, садилась за рояль и начинала играть что-нибудь веселое. Через несколько минут появлялась Беляна и ставила передо мной большую чашку ягод и стакан сливок. Я продолжала играть, а Беляна прямо на рояле наливала в тарелку сливки и насыпала гору безумно пахнущей сладкой лесной земляники, которую собирала в тайге, пока я её поджидала.
Беляне явно хотелось посмотреть, как я буду кушать это, воистину царское, подношение, но, застеснявшись, она убегала. А я тут же бросала играть и начинала услаждаться сказочным блюдом.
Беляне объяснили, что я вижу так плохо, что не смогу отыскать и одной ягодки, возможно поэтому она не просто угощала меня, а вознаграждала, наверное, и жалела.
Конечно же, с моим приездом, вся жизнь Беляны преображалась, наполнялась смыслом и музыкой, которую она очень любила.
Беляна была моим неутомимым слушателем. Считая, что норвежская музыка наверняка близка латышской душе, в благодарность, я выучила для неё «Пэр Гюнт». Я играла Грига, а Беляна была моей «Хагеруб Тедерсен»*. Своим восприятием музыки она не только вдохновляла меня на труд, но и разнообразила дни, мало чем отличающиеся друг от друга.
Пришел и такой день, когда я, снова поджидая Беляну, сидела на громадном пне, примечательном тем, что из него начало прорастать бесчисленное количество опят. Грибные золотистые грозди увеличивались почти на глазах и расточали неповторимый запах свежести. Но… ожидание мое делалось все неспокойнее и неспокойнее. А когда я увидела, что небо начало темнеть от
надвигающейся грозовой тучи, разволновалась уже совершенно.
Как это обычно бывает во время грозы – внезапно подул сильный ветер, моментально потемнело, и начали стучать огромные тяжелые капли. Вместо того чтобы бежать домой, я помчалась к лесу, к той тропе, на которой уже давно должна была бы появиться Беляна. Когда я добежала до первого большого дерева – хлынул ливень. Спеша, я углубилась в самое начало тайги. Такого уж сильного ливня здесь не ощущалось, но было почти темно, и отовсюду текли струи холодной воды. Что было иным, незнакомым – это шум: ветер метался где-то в вышине над кронами, а здесь, внизу, стоял удивительно сильный ропот воды, бегущей с ветвей и создающей неведомое глуховато-звенящее шуршание.
Можно было спрятаться под огромной елью, встать на колени и заползти под нижние ее ветви, но я не стала этого делать, а сорвала огромный лист лопуха и, держа его над головой, начала пробираться по тропе в глубь леса.
Идя невесть куда, я только и думала, что вот-вот навстречу мне выйдет Беляна. Куда ей деться с этой единственной тропы, которая напоминала тропы джунглей, вырубленных всезнающими индейцами? И я шла.
Единственное, что настораживало меня, это холод. Оказывается, в дремучем лесу, действительно, как это описывают в пугающих сказках, очень темно и стыло, особенно под черными тучами и в дождь.
А дождь постепенно начал стихать.
Когда я почувствовала, что немного посветлело и посмотрела ввысь, увидела, что небо стало светло-серым, и дождя там уже почти нет. Здесь же все еще отовсюду капало, а так как на мне не было и сухой нитки, я начала дрожать.
Тропа была приметной, но ветви постепенно сгущались и сгущались. Поняв, что я иду неизвестно сколько и куда, я повернула обратно.
У меня есть странная черта: например, легко уплываю от берега, а потом, почти рискуя утонуть, с непомерным трудом возвращаюсь обратно – то же  повторилось и здесь. Вся вымокшая и продрогшая, я возвращалась, но мне казалось, что только ухожу и ухожу в дебри. Бежать было невозможно, потому что ветки просто изрубят тело, и я шла, осторожно отстраняя их, шла медленно, но это было похоже на зажатую панику.
Никогда ни одна в мире дорога не казалась мне длиннее и страшнее, чем эта таежная нескончаемая тропа.
Небо в высоченных кронах было уже синим. Там где-то сияло солнце, а я продиралась сквозь скользкие колючие ветви и от боязни уже никогда не выйти из этого жуткого мира, беззвучно плакала.
Я плакала, но упорно шла вперед, и постепенно, в глубине сознания зародилась надежда, что непременно выйду. И… когда вдруг уловила лай собаки, поняла, что усилием воли спаслась!
Из всех моих сил я помчалась навстречу лаю, и… словно меня вытряхнули из черного мешка, вылетела на поляну.
Прямо на меня неслась огромная лохматая собака! Но не она меня испугала до остолбенения, а то, что передо мной не было Таежного Дома! Передо мной, посреди обширной поляны, стояло непонятное строение.
Я перевела глаза на собаку и отпрянула. Она уже почти бросилась на меня, но в этот миг громкий чей-то окрик остановил пса. Он отпрянул от меня, попятился и как-то странно-послушно притих в нескольких шагах.
Я тоже замерла.
Навстречу мне шел человек. Он был огромен, а шел так быстро, что я готова была броситься назад в лес, но ноги меня уже не слушались.
Мужчина шикнул на собаку и подошел ко мне.
Мокрая, дрожащая, я и сама себе казалась жальче жалкого, а уж этому громадине и подавно. Он остановился передо мной и внимательно стал смотреть мне в глаза. От этой пристальности веяло чем-то таким, чего я прежде никогда не видела в глазах людей, и поэтому не знала, как понимать этот взгляд.
Во мне нарастала и нарастала немота.
Вдруг пристальность смотрящих на меня глаз сменилась приветливостью, и мужчина совершенно обыденно спросил:
- Ты пойдешь ко мне или тебя сразу отвести домой?
Во мне моментально отключились все страхи. Чуть подумав, и в душе очень удивясь своему решению, я смело ответила:
- Пойду к Вам.
Я хотела еще что-то добавить, но мужчина уже повернулся спиной и пошел, явно показывая, что особая гостеприимность не в его правилах.
Он шел, а я должна была почти бежать, так велик был этот человек. Когда он подошел к дверям строения, резко оглянулся и тихо сказал:
- Кроме меня никогда и никто не переступал этот порог; ты первая, кому я это дозволяю. Сказал и очень значительно открыл тяжелые двери, сбитые из небольших, сглаженных до абсолютной ровности стволов. Но, вместо того чтобы сразу войти самому, он, словно знатной даме, предложил мне первой переступить высоченный порог. И я переступила.     
Кому не случалось пережить неожиданное, особенно в детстве? И хотя в свои пятнадцать лет я была овзрослена серьезной музыкой, рот я раскрыла именно так, как и должно в таком еще юном возрасте.
Я была ошеломлена!
Большая, может быть и не круглая, но без единого угла комната была ни на что не похожа. Окон не было, а вверху, над кольцевидно застекленным пространством, словно парил потолок. Я видела нечто близкое к такому в больших храмах, но только близкое. Здесь же казалось, что помещение не имеет крыши вообще, а просто над свободным круглым проемом потолка подвешен большой диск. Тем удивительнее было это ощущение, когда, присмотревшись, я увидела, что это и есть такой вот огромный, составленный из гнутых резных деревянных планок зонт.
Я опустила взгляд и, глядя на то, что являли собой стены, пошла по кругу.
Стены всем своим видом были настоящей драгоценностью. Все, что на них было изображено и как изображено, сияло такой совершенной мозаичной работой, такой теплотой, что я, повидавшая роскошную отделку многих дворцов, чувствовала себя восхищенно-растерявшейся от этого чуда.
- Это что, «Янтарная комната»? – спросила я радостно, ведь как раз недавно слышала о потерянном в войну сокровище с этим названием.
- Нет, это моя смоляно-деревянная комната, но по замыслу и исполнению она, думаю, ни в чем не уступает Янтарной! – улыбнувшись, горделиво ответил хозяин. - А ты, что, бывала в Янтарной комнате? – с ноткой сильной заинтересованности спросил он.
Я удивленно оглянулась: он, что, забыл, что «Янтарная комната» исчезла? Ведь и по возрасту я не могла видеть её до войны.
Так и не поняв вопроса или его смысла, я почему-то вдруг спросила:
- А где вы сидите, спите? Ведь здесь ничего нет! – в чудной этой комнате действительно не было никаких предметов или вещей кроме простого кресла качалки посредине.
- Почему ты сначала не спросишь, кто это все сделал?
- Как кто? Вы! - сказала я, уверенно оглянувшись, и только теперь увидела лицо мужчины по-настоящему. Лицо его было совершенно: лоб, брови, глаза, нос, губы и общий вид всей головы  являли  лучшее, что только мог создать Бог.
Я смотрела на огромного человека и думала, что, если бы не всклокоченные, словно никогда не стриженные русые волосы, наверно, подумала бы, что это и есть сам Бог.
- Пойдем, – сказал божественный человек и, взяв меня за руку, подвел к противоположной стене, протянул руку и повернул с первого взгляда незаметную ручку. Точно так, как в старых замках, открылась невидимая потаённая дверь, и я вошла в другую комнату. От удивления и восхищения я опять остановилась.
Эта комната была совсем иной! Здесь было и окно, и довольно много необычной мебели из светлого дерева, но вот стены… Стены были сплошь покрыты шкурами, но не просто по-охотничьи, а сшитыми, как ковры.
На стенах были изображены разные звери, выполненные из своих же шкур. На белом фоне, точно на снегу, они казались живыми. Я подошла и потрогала белочку, потом погладила пушистую огненно-рыжую лису и потом уж сам белый фон.
- А это что?
- Это? Это горностаи.
- Горностаи!!!– я чуть не подлетела от удивления. - Что, и это все тоже никто никогда не видел? – спросила я в надежде, что сотворитель чудес опровергнет меня.
- Никогда и никто, - совершенно спокойно и даже резковато ответил мне мастер и тут же начал готовить что-то на стол.
-  Я здесь у Вас как в сказке! – воскликнула я и посмотрела вверх: потолок был похож на дно перевернутой корзины, сплетенной из лентовидной дранки светло-золотистого тона.
- Сейчас я закачу пир по поводу моего первого и единственного гостя, - сказал удивительный хозяин и предложил мне стул, который предварительно покрыл меховым платком.
-  Укутайся, ты же вся мокрая.
Я завернулась в меха и сразу почувствовала, что начала согреваться.
Никогда в мире не видела прежде, чтобы за кем-то так заботливо ухаживали, так радостно и так любовно угощали, как это делал лесной человече. Я поедала все подряд и, согреваясь в тепле и довольстве, только могла улыбаться и улыбаться.
Мне все время казалось, что мужчина знает меня, и, когда я собралась спросить об этом, он, словно уловив телепатически мои мысли, сказал:
- А ведь я думал, что на рояле играет кто-то взрослый, а это… это вот кто! – он взял мои руки, будто это было что-то дивное, и добавил:
-  Можно, я рассмотрю твои руки?
Несколько минут мои руки лежали на огромных ладонях этого странного человека, и он их рассматривал и рассматривал, а потом бережно положил на стол и тихо сказал:
-  Чудо.
Я подумала, что это что-то значит, но не успела спросить, потому что мужчина резко поднялся, посмотрел в свое единственное окно и сказал очень просто:
-  За тобой пришли.
-  Как это? Кто? – озадаченно спросила я.
Но, не ответив, мужчина повел меня через  боковую дверь на маленькую веранду, затем на крыльцо и дальше через поляну, которая почему-то шла здесь под уклон.
Под деревом стояла Беляна.
Я посмотрела на нее радостно и оглянулась на мужчину.
- Знай, когда ты играешь, я всегда слушаю, – сказал он тихо и, не добавив даже слова прощания, повернулся и пошел навстречу выбежавшей собаке.
Беляна командным жестом махнула мне рукой и пошла вниз, я послушно поспешила за ней.
Через три минуты мы были у яра, и я поняла, что нахожусь не так уж далеко от дома.
Беляна побежала бегом.
Буквально через несколько минут мы оказались у её домика. Я благодарно посмотрела на девочку и понеслась как на крыльях вверх, к своему дому.    
Оказавшись у себя в спальне, я быстро скинула сырое платье, надела другое и стала перед зеркалом расчесывать волосы и…  увидела себя совершенно по-новому! Я поняла вдруг, что с этого дня стала взрослой.
Заколов сырые пряди, я посмотрела на свои руки, и во мне ожило то ощущение, с каким недавно лежали они в ладонях моего нового загадочного друга.
Когда стемнело, я как-то торжественно поднялась в зал и села за рояль. Уже в первом звуке я услышала, что во мне ожил неведомый мне человек. Пианист, который совершенно иначе почувствовал прикосновение клавиш и совершенно по-новому услышал музыку. Музыку, которая теперь не растворялась где-то, а навсегда входила в сердце – единственное сердце единственного в мире человека.
Я играла, глядя на темнеющее пространство величественно возвышающейся тайги, и мне казалось, что между двух самых громадных елей угадывается очертание мощной фигуры человека, пронзительно глядящего в мои окна. Я чувствовала, как он вслушивается в каждый звук и играла ответно, играла мощно и вдохновенно, и впервые в жизни по-настоящему порывисто и страстно.
С того дня я стала для себя великой и прекрасной.
И не только для себя.

25

      Не знаю, станете ли Вы дальше слушать мои воспоминания, хотя… думаю, что обязательно дочитаете. В такой уверенности, мне, конечно же, ничего не стоит продолжить.
Итак…